Начало

Подражать взрослому миру в надежде на то, что во всем этом есть смысл и он когда-нибудь обязательно нам откроется

— Какое у тебя самое первое воспоминание?
— Надо подумать. Это что же, первое, что приходит в голову?
— Нет. Первое воспоминание.
— А! (Пауза.) Нет, не получается. Всё это было так давно…
— Ты не понял меня. Что вспоминается первым, после того как всё забудешь?
— Понятно. (Пауза.) Я что-то вопрос забыл.

© Том Стоппард, «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», 1966

Зимнее морозное утро, яркий солнечный свет, снег.
Мама держит за руку — мы идём в детский сад. Солнце напротив, почти на горизонте, где-то над заборами и греет замёрзшие щёки.

Все воспоминания привязаны к определенным локациям в пространстве города — у каждого воспоминания есть свое место и своя атмосфера. Попадая в него, ты вспоминаешь детали, которые ещё больше погружают тебя в прошлое, и память уже не остановить.

Всё прошедшее обросло твоими фантазиями и трактовками, было достроено рассказами родственников и их представлениями о тебе: чем старше воспоминание, тем сложнее определить, что в нём настоящее, а что нет.

Самое настоящее и честное — это ощущение важности происходящего и твоей исключительности. За всем, что случалось рядом с тобой стояло что-то большее. Всё превращалось в ритуал и обретало какое-то особенное предназначение. Обычная игра в ляпы становилась спасением мира, зарытые в землю «секретики» обладали тайной, гораздо большей, чем просто фантики под стеклом, а молодые весенние почки деревьев могли дать тебе суперсилу или излечить от страшной болезни. Ведь никто до тебя не ел эти почки, а ты ешь — и что-то должно обязательно произойти после этого. Что-то важное. 

Мир был наполнен тайной. Эта тайна присутствовала во всем и проявлялась в молчаливом бездействии окружающих меня вещей.

Одни из самых ранних и ярких воспоминаний: первая потеря — забытый на горке автомат, первый вопрос — «Зачем?» и первая влюблённость, которая почему-то пришла во сне.

С автоматом всё просто. Я не помню откуда он взялся, но я был очень рад ему, играл с ним всё утро, и оставил его на детской площадке, когда всех позвали на обед. Он был на батарейках, издавал звуки выстрелов, мигал красной лампочкой на дуле, а внутри что-то двигалось. Когда я о нем вспомнил и мы пошли его искать, его уже нигде не было. Мне было очень жалко, обидно, и моему горю не было конца. Хотя, возможно, это была даже не моя игрушка.

Первый вопрос я помню чуть более детально. Тот же детский сад и площадка с песочницами, горками и беседками. Машина из прутьев и листов железа, покрытая несколькими слоями краски, ушла колесами глубоко в песок. Пара детей на пассажирском сиденьи, и я за рулём. Я куда-то мчу, изображая рёв мотора, везу своих пассажиров, но в какой-то момент поднимаю голову, вижу небо, смыкающиеся над нами ветви тополей, замираю, и откуда-то возникает вопрос — «Зачем?».

Зачем я издаю эти звуки? Куда мы едем?
Зачем вообще всё это сейчас происходит?

Но мои пассажиры начинают беспокоиться и возвращать меня к жизни:

— Эй! Ну ты чего? Поехали, мы же опоздаем!

И я, так и не получив ответ на эти вопросы ни тогда ни сейчас, до сих пор продолжаю эту простую и понятную игру — подражать взрослому миру, надеясь что в ней все-таки есть смысл и когда-нибудь он обязательно нам откроется.

Про влюбленность — в другой раз.