Грозный

Служба, часть третья — Чечня

Грозный, вид из Президентского дворца. Март 1995 года. Фото: Christopher Morris / VII. Публикация «Медузы».


— Посмотри в окно. То же ощущение бывает, когда плывёшь в лодке и смотришь вдоль берегов. Или когда лежишь в кровати ночью и перед глазами потолок. И поток твоих мыслей мало чем отличается от этих сменяющихся один за одним пейзажей. Тебе никогда не приходило в голову, что движется как раз пейзаж, а лодка стоит на месте?

© Джим Джармуш, «Мертвец», 1995

Обычно я не рассказываю об этом периоде. Но не потому, что это страшно или больно — для меня это не так. Я был связистом и не принимал непосредственное участие в боях, хоть и находился в самом эпицентре боевых действий. Я чувствовал себя отстранённым наблюдателем, в то время как рядом умирали наши ребята. Об этом трудно говорить только лишь потому, что никакой рассказ не передаст в полной мере, ни произошедшего, ни тем более, наших мыслей и чувств.

Теперь это называют «восстановлением конституционного порядка» или первой чеченской кампанией.

Из Владикавказа в Грозный мы отправились вместе с танковой ротой в составе мотострелковой дивизии. Наша КШМ-ка сделана на базе гусеничной боевой машины пехоты, но выглядит чуть более устрашающе — торчащая вперёд сложенная антенна выглядит больше, чем тридцати-миллиметровая пушка БМП. Команда нашей КШМ-ки состояла из механика-водителя, двух связистов и офицера.

Новый год

С начала декабря мы медленно подбирались к Грозному, а 31 декабря 1994 года въехали в город. В те дни, когда все загадывают желания под бой курантов и доедают тазики приготовленных салатов, нас ждали жестокие и неравные бои. Входящие в город колонны нашей бронетехники обстреливали шквальным огнем из окружающих домов и нам некуда было деться с узких улочек Грозного.

Боевики прослушивали наши радиопереговоры, знали обо всех наших планах, вмешивались в них, запугивали и предлагали большие деньги за дезертирство. А у наших командиров были карты Грозного 1980 года, на которых названия улиц не совпадали с реальностью и отсутствовали целые микрорайоны. Вокруг творился хаос и было понятно, что они здесь дома, а мы — незваные гости.

У механика-водителя нашей КШМ-ки, невысокого и худого Мурзика было самое «интересное» путешествие и самые страшные виды — перед его глазами в 10 метрах от нашей машины взрывались фаустпатроны. Я же во время перемещений сидел внутри и высовывал нос на улицу только тогда, когда мы вставали на стоянку в каком-нибудь прикрытом домами и относительно безопасном месте.

У каждого из нашей команды был автомат Калашникова и несколько рожков патронов, но нам не пришлось ни разу целиться в человека или стрелять только потому, что если не выстрелишь ты — убьют тебя. Я не видел глаз тех людей, которые целились и стреляли в нас. Но мне довелось достаточно близко прикоснуться к происходящему вокруг безумию.

Один раз мы перевозили в безопасное место наших солдат, чья техника была подорвана и уже горела. Всё это происходило под обстрелом, и некоторые из них сидели на броне: места внутри уже не было. И в эти моменты звон пуль, попадавших в броню нашей КШМ-ки, был особенно громким, сопровождаемый криками и стонами тех, кто сидел сверху.

Снайперы

Мы были 19-летними неподготовленными салагами, державшими автомат всего пару раз за службу, один из которых — во время присяги. А среди встречавших нас в Грозном боевиков было много опытных снайперов-наёмников.

Снайперов сложно вычислить, они перемещались, находили новые места и возвращались туда, откуда, казалось, ушли. Проулок между домами, за которыми обосновался наш штаб и долгое время стояла КШМ какое-то время был безопасным местом, но стал простреливаться снова — несколько солдат ранили на моих глазах. Чтобы забрать их и не попасть под пули самим, приходилось забрасывать проулок дымовыми шашками и быстро действовать под прикрытием недолго стоящей завесы дыма.

И вот у меня на руках боец с простреленной ногой, я затаскиваю его волоком в подъезд, он достаёт из своей аптечки обезболивающее и просит меня вколоть его в ногу. Одноразовый пластиковый белый тюбик с иглой. Нужно было просто снять колпачок, воткнуть иглу сквозь одежду в ногу и выдавить содержимое. И в тот момент мне было трудно заставить себя сделать это — я просто не знал как сделать это правильно, чтобы не причинить еще больше боли человеку, которому и так больно.

Находясь там и чувствуя чужую боль, ты не думаешь, что можешь оказаться на месте этого раненого бойца. Нет страха почувствовать боль или умереть. Боль и смерть не воспринимается как что-то необычное, отдельное от этой жизни. Ты как будто просто смотришь фильм про это. Разница только в осознании того, что это всё-таки происходит не в кино, а по-настоящему.

Огонь

Я никогда не думал, что обычное железо может гореть, но в сплав, из которого делают броню танков и БМП, для прочности добавляют магний. Благодаря ему, боеприпасам внутри и топливу в баках, танки сгорают, как спичечные коробки — быстро и очень ярко.

Было очень много огня: горели танки, дома, частный сектор и кирпичные пятиэтажки. И главный запах этого места — запах дыма и специфический запах догоревших и остывающих зданий. Мы пропахли им насквозь и носили его в себе и в своей одежде все 4 месяца, до тех пор, пока не вернулись в часть. Только через пару месяцев наших скитаний где-то в окрестностях Грозного организовали походный душ. А ещё стали привозить наборы с «гуманитарной помощью» — коробки с дополнительными сухпайками, шапками, носками и сигаретами.

Зачем?

Постепенно становилось спокойней, и мы делали вылазки и гуляли по разрушенным кварталам в поисках еды, книг и магнитофонных кассет, иногда встречая лежащие или сидящие на улицах трупы.

Было необходимо найти смысл всего происходящего, и мы пытались найти его в разговорах с теми, кто не смог уехать и прятался в подвалах от бомбёжек и пожаров.

Большая часть жителей уехала из города до начала боевых действий: и чеченцы, и те русские, которые могли себе это позволить. В подвалах прятались те, кому некуда или не на что было ехать, — обычные жители, квартиры которых когда-то находились выше, но были разрушены артобстрелами и сгорели.

Те русские, которых мы встречали в подвалах, были рады нам и жаловались на то, что к ним очень плохо относились здесь в последние несколько лет. В эти моменты нам начинало казаться что, всё, что тут происходит, происходит не зря.

— Уильям Блейк, ты умеешь пользоваться оружием?
— Вообще-то нет.
— Этот пистолет должен заменить тебе язык. Отныне каждое твоё стихотворение будет написано кровью.

© Джим Джармуш, «Мертвец», 1995

Фильм Джармуша, который я увидел позже, в начале 2000-х срезонировал внутри меня с чем-то из прошлого, и по прошествии нескольких лет и повторных просмотров мне показалось, что я понял что-то из того, что происходило с нами в 1995.

Так же, как главный герой, мы пришли в тот мир в клоунских костюмах и учились жить в нём, на пороге смерти, используя не столько оружие, сколько осознание своего положения в этом новом мире. Время текло так же медленно, а происходящее вокруг было таким же абсурдным и чёрно-белым.

Пассивные, ведомые приказами и навязанными обстоятельствами, с пустыми глазами, которые стали идеальным сосудом для всех этих образов «солдат» и «врагов», проецируемых на нас окружающими, помимо нашей воли. Мы принимали эти правила игры только лишь потому, что внутри каждого из нас — человек, стремящийся найти своё место в этом мире.

Но это была не наша война. Ни одна война — не наша.

Домой

Память устроена так, что она стирает всё, что кажется тяжёлым и страшным. А моё восприятие делает обычным всё, что бы ни происходило вокруг.

В период, когда мы ушли из города, уже не было активных боевых действий, и несколько месяцев, подчиняясь приказам, мы скитались по чеченским землям. Окапывались в окрестностях небольших посёлков, поднимая антенну и закидывая маскировочной сеткой КШМ. Мы любовались природой Чечни, её просторами, далёкими горами и постепенно приходившим летом. Иногда в небе был слышен свист пролетающих пуль, и приходили новости об очередных разгромленных отрядах боевиков.

Война продолжалась, но срок нашей службы подходил к концу. Всех срочников, которые должны были уволиться этой весной, отправили в часть. От Грозного до Владикавказа около ста километров, но мы ехали эти сто километров длинной колонной несколько бесконечно долгих дней.

Перед въездом в воинскую часть нас выживших и возвращающихся с войны встречал небольшой оркестр. Одинокий, появившийся внезапно, где-то на просёлочной дороге, почти в лесу, он выглядел достаточно нелепо и странно.

Наша машина избежала серьёзных повреждений, и вся команда осталась в живых. Один связист по прозвищу Суббота получил лёгкое ранение в ногу и уехал чуть раньше.

Так и не увидев ни «духов», ни «слонов», не побыв ни «черпаками», ни «дедами», мы сразу превратились в «дембелей». Нас встречал Анзор и возил по магазинам, чтобы купить немного гражданской одежды на ту небольшую сумму, которая нам полагалась за участие в боевых действиях. Но пока мы были на войне, рубль обесценился и эта небольшая сумма превратилась в копейки, которых хватило только на спортивный костюм, какую-то обувь и сумку.

Два дня пути в поезде до Кургана, и я вернулся домой другим человеком в совершенно другую страну.

Владикавказ

Служба, часть вторая — Северная Осетия

Несколько суток отдыха в поезде, в дороге с севера на юг с прекрасными видами из окна и вкусной едой. Сухпайки, выданные нам в дорогу, оказались вкуснее того, чем нас кормили в Елани. По крайней мере, в тех консервах было мясо. И снова, как полгода назад, наш поезд прибывает на ночную станцию, нас пересаживают в крытый кузов грузовика и принимают в новой войсковой части в неизвестном пока городе.

Кадетский корпус

Город оказался столицей Северной Осетии — Владикавказом, а наша часть находилась на проспекте Коста в прекрасном и огромном кадетском корпусе, состоящем из нескольких зданий, каждое из которых, включая старую водонапорную башню, — архитектурный памятник. Корпус этот был построен в 1890-х, и от него начиналась и уходила на юг та самая Военно-Грузинская дорога, которая известна своими прекрасными ущельями, древними соборами, крепостями и сторожевыми башнями.

Про эту дорогу и корпус я узнал уже позже, когда вернулся на гражданку и стал интересоваться историей этих мест. Тогда я просто любовался видами и наслаждался теплом.

С плаца было хорошо видно гору Столовую — символ Владикавказа и иногда, в хорошую погоду, можно было разглядеть далёкий Казбек и другие вершины северной части начинающегося здесь Большого Кавказского хребта.

В 1994 году на территории корпуса находилась мотострелковая дивизия, а в одном из зданий, на втором этаже, небольшая рота связи. В этом же здании на первом этаже — АТС-ка, учебные классы и кабинет командира роты. Ротного мы видели редко, и ещё реже мы видели его трезвым. В основном за нами присматривали по очереди два старшины, братья Анзор и Нугзар.

Субординация

Анзор был добродушным семейным толстяком, который угощал нас домашней осетинской едой, когда мы помогали ему в его хозяйских делах. В армии это частая практика — пользоваться бесплатной солдатской силой, чтобы сделать грязную или тяжёлую работу в частном доме или на даче: перетаскать мешки с цементом или вырыть яму под фундамент.

Нугзар, в противоположность брату, был подтянутым и строгим холостяком, и оба они обладали настоящим кавказским обаянием и харизмой.

Они приезжали в часть как на работу, иногда жили с нами в казарме, отвозили на блокпосты, следили за дисциплиной в роте и защищали от нападок старослужащих.

Мы, отслужившие полгода в учебке, были уже не «духами бесплотными», а «слонами» и могли бы гонять молодых, призванных в армию той весной, но в нашей части таких не было — все были после учебки.

Это значит, что ещё полгода мы были на побегушках у «черпаков» — тех, кто отслужил больше года. «Деды» нас не трогали, тут была чёткая субординация: у них были «черпаки». «Черпаки» же не были злыми или жестокими, но пользовались нами и своим положением, когда им это было нужно. Например, они уже не ездили на дежурства на блокпосты.

Блокпосты

Из города нас периодически отправляли в небольшие селения или важные охраняемые объекты вдоль осетино-ингушской границы. По несколько недель мы жили в КШМ-ках — командно-штабных машинах, оборудованных радиостанциями, антеннами и генераторами. В нашей ответственности были их настройка, обслуживание и дежурство на связи.

Пару лет назад в этих местах произошёл вооружённый конфликт между осетинами и ингушами, который подавляли русские войска. Сейчас всё было относительно спокойно, но солдаты на блокпостах продолжали дежурить в бронежилетах, с автоматами и в полном снаряжении.

При этом мы, пара связистов, чувствовали себя на этих блокпостах достаточно вольготно и большей частью были предоставлены сами себе. Иногда нас пытались привлечь к общим построениям, но это было сложно и бессмысленно. Связистов всегда было только двое: один должен был находиться на дежурстве, на связи внутри КШМ, а у второго в это время был законный отдых.

На дежурстве ты просто сутки напролёт слушаешь эфир на определённой частоте, отвечаешь, если слышишь свой позывной, и переключаешь связь на офицера. Считаешь недели и ждёшь, когда уже пройдут положенные полтора года и можно будет выдохнуть, вернуться домой, гулять по улицам родного города и сочинять свою жизнь по собственному желанию, а не выполнять чужие приказы. А пока — служба тянется и всё проведенное тут время превращается в один, очень длинный и нескончаемый день.

Один из блокпостов был расположен на территории Эзминской ГЭС. В воспоминаниях он остался самым красивым и уютным местом за весь период службы.

Небольшая долина, окружённая горами, у подножия одной из них — здание электростанции. Вблизи никаких населённых пунктов, только здание и его территория, окружённая забором. От здания вверх в гору уходят три огромных трубы, по которым под напором стекает вода из Терека. Вокруг станции — сад абрикосовых и персиковых деревьев. По обе стороны от ворот, через которые попадаешь на территорию, — огромные деревья чёрной шелковицы. Персиков было немного, зато абрикосов и шелковицы мы наедались вдоволь. 

На электростанции был хоть и холодный, но настоящий человеческий душ, в который можно было ходить хоть каждый день. На жарком юге это было особенно актуально. На других блокпостах мы не могли полноценно помыться и делали это только по возвращении в часть.

Затянувшиеся учения

«Деды» скоро уволятся и уйдут на гражданку, вокруг свежий горный воздух, прекрасные виды и отличная погода, — ещё немного, и служба начнёт казаться мёдом, пусть не таким же сладким но таким же тягучим. Но нет.

Однажды декабрьской ночью всю мотострелковую дивизию поднимут по тревоге — весь личный состав по машинам и в путь. Сначала нам будет казаться, что это какие-то немного затянувшиеся учения и скоро мы все вернёмся обратно в часть. Но мы окажемся в эпицентре не учебных, а вполне настоящих боевых действий. А вернутся оттуда далеко не все и только через 5 долгих месяцев.

Служба

Часть первая — Еланский гарнизон

Кто-то посоветовал мне пойти в ДОСААФ — пройти подготовительные курсы, чтобы не попасть в стройбат. Я не помню, кто это был, но, возможно, его совет спас мне жизнь.

Связь

В курганском ДОСААФ в тот год были только курсы водителей и связистов. Интереса к автомобилям у меня не было совсем, в результате получилось так, что за свою жизнь я три раза учил азбуку Морзе. Первый в радиокружке, второй в ДОСААФ и третий — уже в армии.

Время до осеннего призыва пролетело незаметно. Недолгие сборы, ожидание в военкомате, и вот мы трясёмся в плацкартном вагоне и я делюсь колбасой и водкой с такими же салагами, как я, у которых только-только начали расти усы.

Перемещения в поездах на далёкие расстояния, ожидания и пересадки на вокзалах — обязательный атрибут любой службы. Ещё долго после армии мне будет сниться, как я с какими-то людьми в форме еду куда-то в поезде и недоумеваю: «Как, опять? Ведь я уже был в армии! Почему снова?»

Начало моего армейского путешествия — из Кургана через Свердловск в посёлок Еланский и одноимённый гарнизон.

И вот платформа станции, ночная просёлочная дорога, КПП, казарма, и сонные сержанты распределяют нас по разным ротам и батальонам учебки. И здесь я снова прошёл по краю. Меня уже определили в мотострелковый полк, но когда закончили распределение и всех посчитали, что-то не сошлось.

— Дзех, а ты же у нас связист? А что молчишь тогда?

Так я попал в отдельный батальон связи.

Воздух

Первое, что произвело на меня сильное впечатление, запомнилось и осталось со мной надолго, — это особый воздух Урала и наполняющее его напряжение.

Он, кажется, пропитан запахом камня и в сравнении с равнинно-болотистым Зауральем каким-то магическим образом делает меня бодрее и жёстче и даёт новые силы. Этот запах чувствуется только первые дни, потом ты просто привыкаешь к нему, как к любому другому запаху, и перестаешь его замечать. Но его сила и действие на меня остаётся. Возможно, поэтому я задержусь на Урале на долгие годы и полюблю его.

Учебка

Это слово говорит само за себя. Учебка — это часть, в которой солдат обучают военной специальности. Через полгода ты получишь погоны младшего сержанта, какие-то знания, и тебя отправят служить в другой город.

А пока в качестве утренней зарядки чистишь от снега плац, строевым шагом идёшь в столовую. Борясь со сном, сидишь в учебном классе, записывая в тетрадь под диктовку всё, что рассказывает тебе сержант, а вторую половину дня нарезаешь круги по вычищенному плацу, поднимая ногу как можно выше и как можно громче опуская её на асфальт.

Негреющие тяжёлые шинели, такие же тяжёлые и холодные кирзовые сапоги и пронизывающие насквозь ветра с «Долины смерти».

Строевая подготовка. Дежурство дневальным «на тумбочке». Наряды в столовую — начистить за ночь ванну картошки или лука. И регулярный и главный ритуал — отпороть вечером подворотничок, постирать, высушить, погладить и пришить обратно. «Подворотничок» — это кусок белой тряпки, который утром должен быть девственно чистым. К вечеру он становился грязным от пыли и пота: в казарме нет душа, а баня только раз в неделю. И каждый вечер вся рота, аккуратно расставив рядами тяжёлые деревянные табуреты на взлётке, пришивает к кителю белыми нитками чистый подворотничок. Этот ритуал — единственный, который добавлял всему происходящему каплю домашнего уюта.

Мы чистили толчки лезвиями, мыли с мылом взлётку, натирали до блеска паркет в кубриках кусками старых шинелей, отбивали тапками край заправленной кровати, делая идеальные стрелки на сгибах, и получали пиздюлей за косяки и просто так. В общем, всё как в армии.

Опустошённый, голодный и уставший, невыспавшийся и замёрзший — перманентное состояние первых шести месяцев.

Армия — это не то место, где нужно проявлять инициативу. Здесь ты учишься прислушиваться, подстраиваться и выживать. Испытываешь на стойкость свой организм и психику, исполняя любые команды. Ты — маленький винтик огромной машины.

Всё это помогает почувствовать себя никем, избавиться от своего эго и ощутить на своей коже всю Адвайту и У-вэй мира.

Только отстранившись от происходящего,
можно остаться самим собой.

Письма домой

Сотовые телефоны появятся в России через 10 лет. Письма — единственный вариант для связи с родными. На двойных листочках обычной ручкой — о том, как идёт служба, как нас кормят и какая жуткая стоит погода. Они нужны только для одного — дать знать, что ты ещё жив, а тебе получить немного домашнего тепла, отсутствие которого ты чувствуешь острее всего. Они были частыми вначале, но к концу службы писались всё реже.

Долина смерти

Еланский гарнизон пользовался дурной славой и, кажется, известен на всю страну. О побегах и попытках суицида ты слышишь, даже находясь внутри.

Долина смерти — это реальное место, болотистая низина на запад от гарнизона, где проходили учения. В батальоне связи она появлялась только в страшных рассказах сержантов о том, как мотострелковые войска совершали по ней марш-броски в полном снаряжении и в противогазах, примерзших к лицу. Но она была всегда рядом, дышала в спину холодом и зияла из-за казарм жуткой чёрной дырой.

В один из зимних вечеров, когда мы чистили широченными скребками плац от свежевыпавшего снега, ко мне подошёл лейтенант, приказал идти с ним и отвёл в медсанчасть. Незадолго до этого всем делали плановый рентген грудной клетки, и у меня обнаружили пневмонию. Пока я был на ногах, я не чувствовал недомогания, но у меня уже была температура. Я провалялся там несколько недель, пока не вернулся в строй.

Апрель

После окончания учебки только трое солдат из каждой роты остаются в гарнизоне обучать новый призыв. Остальных 27 человек отправляют служить в другие войсковые части по всей стране. С приходом весны наступал новый этап — с холодного зимнего Урала я попаду на жаркий и летний Кавказ.

Выбор

Дети — это зеркало своих родителей

У-вэй

Однажды смысл всех книг про Дао, дзен и ушу, которые я тогда ещё не прочёл, материализовался в спортзале одного ДК города Кургана. Я стал ходить на тренировки по Вин Чун и вскоре на одном из занятий получил от тренера больной шлепок по спине и вопрос:

— Зачем ты это делаешь?

Я часто пытался чем-то развлекать себя и окружающих, как и все дети. В тот момент я дурачился, вместо того чтобы повторять сложные движения комплекса «Пяти зверей».

Подобные вопросы задавали многие из моего окружения: родители, учителя. Но все они произносили эти слова «на автомате», вкладывая в них другой смысл — «перестань», «ты меня раздражаешь» или «не делай так больше», с явным стремлением подавить и нотками разочарования.

Тогда же мне не было стыдно или обидно — тренер спросил меня как равного. Его слова несли именно тот смысл, который в них заложен. Они прозвучали эхом того вопроса из детского сада, возникшего во время игры. Я снова не нашёл ответа, но заметил, как вопрос чудесным образом останавливает бессмысленное движение, давая возможность вглядеться в его источник и наблюдать за всем происходящим со стороны, не вмешиваясь в естественный ход вещей.

— Дети — это зеркало своих родителей.

Ещё одна фраза, которую я услышал от тренера. Он говорил её, чтобы пристыдить нас, и продолжал: «Если вам наплевать на себя и на то, как вы выглядите, не позорьте хотя бы своих родителей». Но в меня запал смысл первой фразы: я — зеркало. Я не просто отражаю всё, что происходит вокруг — я впитываю и копирую окружающее и становлюсь тем, что вижу. Я стал наблюдать и замечать это в себе и других.

Вуди Аллен уже получил кучу наград и номинаций за «Зелига», а я начал задумываться и пытаться понять — что во мне именно моё, а что из всего этого я просто скопировал с родителей и окружения. Где за всеми этими отражениями нахожусь я? Довольно стандартный для всех период полового созревания, взросления и бунтарства — отделиться от семьи и окружения. Противопоставить себя не только им, но и обществу в целом.

Институт

Несмотря на то что родители видели моё будущее на заводе, они понимали, что важно получить образование: операторы станков с ЧПУ зарабатывают гораздо больше обычных работяг. Окончив школу, я пытаюсь поступить в Курганский машиностроительный институт на направление «информатика и вычислительная техника», но по баллам я прохожу только на инженера сварочного оборудования.

Я не хочу идти на сварку, но мне обещают шанс перевестись на втором или третьем курсе, которым я так и не воспользуюсь. На сварке трудно учиться. Вместо пар — пиво и посиделки с однокурсниками в ближайшем сквере. Проходит полгода, и на экзамене по высшей математике я не понимаю, что от меня хотят. Я близок к отчислению и передо мной стоит выбор — учиться изо всех сил, договариваться, предпринимать попытки пересдать проваленный экзамен или идти в армию.

Выбор

Желание идти наперекор родителям и общественному мнению только усилилось и я выбрал армию. Всё выглядило так, как будто я просто плыл по течению — пришло время, и я не стал сопротивляться. Но все-таки это был мой выбор — не прятаться и прийти в военкомат.

У службы в армии плохая репутация, все пытаются её избежать, косят, отмазываются и поступают в институты. В то время страх армии усиливался множеством «горячих точек», возникавших с распадом Советского Союза.

Я примерно представлял, что меня может ждать — что-то похожее на дедовщину присутствовало в моей школе. Я даже допускал, что я попаду в одну из этих горячих точек. Я был не против.

Идет 1993, мне 17, до осеннего призыва ещё полгода, и, чтобы скоротать время, я иду на Курганский автобусный завод закручивать шурупы в обшивку автобусов советской реверсивной отвёрткой.

Звуки

Я ставлю пластинку, сажусь на ручку кресла, упираясь локтями в колени, подпираю руками подбородок и слушаю.

На пластинке монолог Аркадия Райкина «Холостяк». Я включаю его снова и снова, до конца не понимая смысла некоторых фраз, но смеюсь в тех местах, где смеётся зал. Мне нравится, как Райкин произносит этот текст, я невольно запоминаю на всю жизнь финальную фразу: «Но если меня в тихом месте прижать к тёплой стенке, со мной ещё очень-очень можно… поговорить. О природе, о поэзии и о вас, женщины!»

Сколько я себя помню, дома стоит ламповая радиола, а пара ящиков комода заполнены пластинками, купленными родителями. Большей частью это советская эстрада, а еще много сказок, пьес и стихов. Радиола «Сириус 311» сделана в Ижевске, и стоит в углу большой комнаты на тонких и высоких ножках. Кроме того, что она воспроизводит пластинки она ловит радиостанции, вещающие на длинных, средних и коротких волнах. И я иногда переключаю её в режим радио, кручу ручку настройки и слышу далёкие шумы, помехи и голоса на чужих языках.

У меня никогда не было слуха. Одна робкая попытка попасть в школьный хор дала понять мне это. Простой тест — пропеть ноты, близкие к тем, что сыграл преподаватель, — я провалил. Мне нравился школьный хор, но не настолько чтобы непременно в него попасть. Мне казалось, что внутри, у себя в голове я пою прекрасно. У меня даже тембр голоса и все интонации идеально совпадали с оригиналом. До тех пор пока я не открывал рот.

В радиокружке я собрал музыкальный дверной звонок. Он играл мелодию песни «Подмосковные вечера». Самое её начало, первые десять нот — «Не слышны в саду даже шорохи». Я подбирал тон и длительность каждой ноты на слух, и помню, как отреагировали ребята из кружка, услышав мелодию: их лица немного перекосило, они посоветовали мне настроить его точнее, используя специальный прибор. Но я, конечно же, делать этого не стал. Ещё немного настроил мелодию на слух, подключил звонок, и он долгое время извещал домашних о том, что кто-то стоит за дверью.

Общаясь с ребятами из театрального, я знакомлюсь с The Beatles, Queen, Scorpions, Depeche Mode и Led Zeppelin. Покупаю гитару и начинаю учиться на ней играть.

Несколько исписанных тетрадей с текстами песен, и аккуратно, над строчками — аккорды. Русский рок, походные и бардовские, романсы и песни из кинофильмов — всё, что пели тогда под гитару в театральном кружке. Многие из них я слышал впервые.

Я начинаю вникать, как устроены ноты и музыка, запираюсь в туалете, чтобы никому не мешать и мучить гитару, настраивая её, отрабатывая бой, перебор и смену аккордов.

Принцип настройки гитары достаточно простой: ты зажимаешь струну на определённом ладу, и она должна звучать в унисон с другой, открытой. Но эти две струны даже на идеально настроенной гитаре звучат для меня совершенно по-разному — тембр я воспринимаю более остро, чем высоту звука. Зажатая струна звучит всегда суше и скромнее открытой, у которой богатый и наполненный звук.

Я никак не мог понять, как это вообще возможно? Как вычислить в этом звуке то, что должно звучать одинаково? Но в какой-то момент я уловил и начал слышать то биение, ритмичное изменение громкости звука двух звучащих одновременно, близких, но не совпадающих нот. Чем точнее настроены струны, тем медленней это биение. Когда оно пропадает совсем — струны звучат в унисон. Идеальный слух у меня от этого не развился, но я научился настраивать гитару.

Этот опыт дал мне понять и почувствовать, что добиться цели можно, не обладая какими-то особыми талантами или способностями. И это правило подтвердилось потом не раз, в том числе — когда я всё-таки поступил в театральный институт после нескольких безуспешных попыток. Иногда бывает достаточно твоего желания и упорства.

Но пойдёшь ли ты дальше, понимая, что все следующие шаги будут даваться тебе с таким же трудом? Будут ли новые цели стоить подобных усилий? Я до сих пор не могу ответить на эти вопросы. Но, однозначно, чем сложнее цель, тем ценнее она для тебя. Главное — давать себе отдохнуть.

Когда я стал выбирать и покупать музыку сам, проигрыватели пластинок заменили более компактные и удобные кассетные магнитофоны. Переписать альбом на кассету достаточно просто, ты можешь сделать это сам. Появилась куча салонов звукозаписи, в том числе один — по дороге в школу.

Ночами длинными, вытаращив глаза,
Мы переписывали и писали, переписывали и писали.
Качали в себя любую музыкальную информацию,
Которая была гораздо важнее развала Союза.
Хозрасчёта и гласности.

Курара

Кино, Аквариум, Наутилус Помпилиус, Аукцион, Крематорий, Алиса, Гражданская оборона — первые капли того водопада, что хлынул в нас и с каждым следующим годом становился только шире и сильнее.

Эпоха аналогового звука закончится для меня только в начале 2000-х, а до этого кассеты будут самым популярным и простым способом хранения и воспроизведения музыки.

Книги

«Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», «Война миров», несколько книг про Шерлока Холмса и романов Жюля Верна

Нет ничего полезней хорошей книги.
Особенно если нужны пыжи для патронов.

У. Черчилль

Я рос в обычной рабочей семье. У моих родителей не было высшего образования, и идеал моего будущего они видели в том, что я, как все, пойду работать на завод. История и литература давались мне в школе труднее всего. 

Книги, которые задавали читать в школе, прошли мимо и остались лежать нетронутыми на полках школьной библиотеки. Я заучивал некоторые стихи на перемене перед уроком, чтобы забыть их на следующей, получив нужную оценку в дневник. Я так и не прочёл ни «Войну и Мир», ни «Отцов и детей».

Но я регулярно ходил в библиотеку рядом с домом, на улице, сразу за которой начинались железнодорожные пути. Мне нравилось бродить по её залам между стеллажами, выбирать книги, рассматривать иллюстрации и вдыхать их запах. У библиотечных книг он особый: к настоявшемуся запаху бумаги, чернил и клея добавлен запах сотен рук, через которые они прошли.

Я брал максимальное количество книг, которое можно взять за один раз, и они лежали у меня дома до тех пор, пока не приходило время их сдавать. Потом нёс их обратно и брал новую партию. Каждый раз я уходил из библиотеки с уверенностью, что именно эти книги, которые взял сегодня, я обязательно прочту. И каждый раз возвращал их с угрызениями совести, так и не осилив более 20 страниц. 

Некоторые мне всё-таки удалось прочесть, и они произвели на меня огромное впечатление. Я был с головой погружён в «Мастера и Маргариту», не пропуская частей про Понтия Пилата, увлечён «Мечтой Мира» Райдера Хаггарда, саундтреком к которой стал винил Best of Scorpions, и продирался в тишине и «общей грусти слабой жизни» сквозь «Котлован» Платонова.

«Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», «Война миров», несколько книг про Шерлока Холмса и романов Жюля Верна. Пожалуй, это весь список литературы, которую я прочёл за школьные годы. Почти все — в башкирской деревне Таргул, на родине отчима, куда мы уезжали на лето. Чтение книг было одним из немногих интересных занятий в этом далёком месте. Ещё катушечный стереомагнитофон и живой ёжик, принесённый из леса.

В конце восьмидесятых, во времена перестройки, в стране, которая тогда ещё называлась СССР, стали популярны восточные единоборства, экстрасенсы и настал какой-то бум оккультизма, теософии и эзотерики. На телеэкранах появились Кашпировский и Чумак. Джуна Давиташвилли исцеляла бесконтактным массажем. Стали популярны Рерихи, вспомнили Блаватскую.

Меня это не обошло стороной. Бабушка ставила банки с водой перед телевизором, а я начал с журнала «АУМ. Синтез Мистических учений Запада и Востока», который посоветовала мне подруга мамы — Лариса. Мы обсуждали с ней прочитанное, делились мыслями и эмоциями.

Я очень благодарен ей за тот период: она стала мне духовным учителем и заронила в меня крупицы осознанности, благодаря которым я стал задавать правильные вопросы. «АУМ» — журнал Русского эзотерического общества Нью-Йорка, в котором печатали Анни Безант, выдержки из Книги Творения, Упанишад и Пифагора. Потом был Новый завет, книги Ошо, «Кости и плоть Дзен» и «Основы медитации» Каптена.

Двигать предметы взглядом я так и не научился, зато заметил за собой интересную способность к эмпатии: я давал свои книги друзьям, а когда они их возвращали, я перечитывал их уже глазами этих друзей, открывая какие-то новые смыслы. Я как будто чувствовал предыдущего читателя или воображал себя на его месте.

Я замечал это даже с библиотечными книгами. Их читателей я не знал, но казалось мог улавливать какие-то отголоски их мыслей и эмоций. Такие книги было проще читать — мир созданный предыдущим читателем витал где-то рядом и проникал в меня вместе с особым запахом этих книг. Совершенно по другому воспринимались новые, только купленные книги, с местами склеенными страницами, бившие в нос ароматом типографской краски — продираться сквозь них было трудней.

Сейчас уже не получается так эмоционально, глубоко и объёмно воспринимать новые книги и погружаться в них, как в детстве. Со временем мы становимся невосприимчивы ко всему новому, что не вписывается в нашу картину мира, уже сложившуюся и такую устойчивую.

Театр юного зрителя

Театральный кружок стал для меня той семьей, в которой тебя принимают таким, какой ты есть, и не сравнивают с сыном маминой подруги

На следующей новогодней ёлке я играл одного из злодеев в облике ниндзя. Я выходил на сцену семенящей походкой в полностью чёрном, обтягивающем костюме, в чёрной балаклаве и с мечом в руках. Если бы меня увидели одноклассники, это стало бы поводом для насмешек и издевательств ещё на несколько лет. Но, слава богу, эти два мира никак не пересекались.

Последние классы — 9, 10 или 11, и очень насыщенный период — новые знакомства, новые места, новые впечатления. Но я с трудом вспоминаю подробности и детали, о которых мне хотелось бы рассказать. Все они рассыпаны в пространстве города и с трудом собираются в осмысленную мозаику — каждый кусочек где-то на своём месте и далеко от остальных.

Персонажи моего повествования — места и запахи, а также события и опыт. Никаких описаний людей. Никаких имён, никаких образов. Возможно, они появятся позже, но пока я только присматриваюсь к ним.

Я с трудом понимал людей и часто путал их имена. От этого сторонился и предпочитал общаться только с теми, от кого точно не ожидал никакой опасности. Я до сих пор иногда сомневаюсь, обращаясь по имени и очень редко обращаю внимание на цвет глаз собеседника. Общение с людьми доставляло всегда столько же удовольствия, сколько и дискомфорта. Я переживал по поводу каждой их реакции.

Обычный смех за спиной воспринимается так, как будто смеются именно над тобой. Ты оборачиваешься, они это замечают и начинают перешёптываться. И ты думаешь — «Точно. Надо мной». И ты не уточняешь, что произошло на самом деле. Тебе страшно и просто хочется провалиться сквозь землю. Но со временем ты учишься проще относиться к таким ситуациям и к людям.

Придя в театральный кружок, я стал понимать, что внимание окружающих может быть довольно приятным, когда они воспринимают тебя таким, какой ты есть. Это помогло мне немного поверить в себя, в свои силы, и начать чуть больше доверять людям и проявлять свои эмоции.

Но, находясь там, я всё равно держался на расстоянии, и продолжал наблюдать за окружающим как из той маленькой ложи с осветительными приборами, выхватывая лучом своего внимания каких-то наиболее интересных персонажей.

Я недолго продержался в этом ТЮЗе, я окончил школу и ушёл в армию, но театральный кружок зацепил меня достаточно сильно, чтобы потом вернуться в него, поступить в театральный институт и поработать какое-то время актёром. Позже, это увлечение детства возвращало меня в театр снова и снова в разные периоды жизни.

Переход

Специальная дверь, рядом с выходом на сцену, а за ней узкая винтовая лестница в крохотную ложу, в которой находилось несколько осветительных приборов

Дворец пионеров — это два рядом стоящих здания. Старое здание в классическом стиле — портик с широким крыльцом и круглыми колоннами обращен на улицу с площадью и памятником Ленина. В этом здании на последнем этаже находился радиокружок.

Новое, конструктивистское — немного в глубине, за старым. В нем есть зал с театральной сценой. Ряды деревянных кресел обиты красным бархатом, самый настоящий театральный занавес, сцена с несколькими уровнями порталов и кулис, рампой и софитами.

Два здания соединены переходом. В этом переходе, который располагается на уровне второго этажа, был «зимний сад» — оранжерея с множеством комнатных растений, пальм и даже небольших деревьев. В деревьях я не уверен, но точно помню, что в переходе всегда было очень светло, тепло и влажно, и было много зелени.

Каждый «Новый год» в фойе нового здания, перед огромным советским мозаичным панно с изображением космонавтов, пионеров и голубей, ставили живую ёлку, и украшали её самодельными игрушками. Ёлка казалось мне огромной, как и панно, и фойе, и зал, и весь окружающий меня в то время мир.

И, как в любом советском ДК тех времен, в новогодние праздники здесь проходили театральные представления. И каждый год ребят из радиокружка звали помогать — нужно было освещать «пушкой» актеров, находившихся на сцене, и говорящих текст.

Нам открывали специальную дверь рядом с выходом на сцену, мы поднимались по узкой винтовой лестнице и попадали в крохотную комнату — ложу, в которой находилось несколько осветительных приборов и та самая «пушка» с узким направленным лучом, которая с нашей помощью следила за героями сказок.

Осветительные приборы сильно нагревались и пахли теплом, раскаленной пылью и краской. В зале всегда пахло свежим деревом, а в фойе ёлкой. Это было волшебное время, наполненное до краев атмосферой новогодних праздников.

В перерывах между выступлениями или репетициями мы тусовались в нашем кружке, и часто ходили по этому теплому переходу из одного здания в другое. И этот переход между двумя зданиями стал для меня переходом в новый мир.

Во время представлений мы пересекались с ребятами из театрального кружка, наблюдали за ними, и за тем, как они общаются друг с другом за кулисами.

Они были настоящие — открытые и эмоциональные. Странные и сложные, но красивые и выразительные. Интересные, с горящим взглядом и искренней улыбкой. Совсем не зная меня, они относились ко мне не так, как все, с кем я общался до этого. В них не было стремления казаться важными, не было снисходительных взглядов и пренебрежения. Они занимались любимым делом, которое их увлекало. И я понял, что это те люди с которыми мне хотелось дружить и быть рядом.

Через пару лет, в одну из этих новогодних движух я осмелился, подошел к их руководителю, и спросил — можно ли мне попасть к ним, и что для этого нужно? Она ответила:

— Да, конечно! Приходи после зимних каникул.
— Как, и никаких испытаний и вступительных экзаменов? Так просто?
— Никаких. Просто приходи.
— А если я не справлюсь?
— Справишься.

Радио

Батарейка «Крона», небольшой пьезоэлектрический динамик, генератор переменного тока на одном транзисторе, трансформатор и счётчик Гейгера в футляре от зубной щётки

Итак, мама привела меня к дверям Дворца пионеров, и я выбрал радиокружок.

С приходом в радиокружок в моей жизни появился ещё один любимый и магический запах — запах канифоли. Канифоль делают из смолы хвойных деревьев и используют при пайке — она растворяет тонкую плёнку окиси и позволяет припою крепко сцепиться с медью проводов. Она плавится под воздействием нагретого паяльника, начинает испаряться и наполняет комнату очень густым и ярким запахом, похожим на запах ладана.

Занятия в радиокружке были неразрывно связаны с этим тёплым, сладковатым запахом. Он начинался ещё от лестницы, сгущался при приближении к дверям кабинетов, внутри которых всегда было тепло и уютно, даже в самые холодные зимние дни.

Дорога до кружка была небольшим приключением. Это дальше, чем школа: нужно было дойти до конечной остановки 30 автобуса за Дворцом железнодорожников, проехать три остановки, пройти пешеходный переход рядом с Главпочтамтом, открыть огромные, тяжёлые деревянные двери Дворца пионеров, оставить верхнюю одежду в гардеробе на первом этаже и — бегом греться на третий.

Мы изучали, как работают полупроводники, как устроены транзисторы и микросхемы. Подключали генератор переменного тока к осциллографу и смотрели, как выглядит синусоида. Разбирали и распаивали списанные приборы и собирали свои радиоприёмники, генераторы и усилители. Мир вокруг меня обрастал деталями и постепенно становился всё сложнее и интересней.

В 1986 году произошла авария в Чернобыле и стали популярны дозиметры:  многие стали переживать за качество привезённых с юга фруктов и овощей.

Используя счётчики Гейгера из старых списанных военных приборов, один из учеников кружка придумал и собрал простой дозиметр. Он не показывал уровень радиации, он просто издавал щелчок в тот момент, когда фотон излучения попадал в счётчик. Если его подносили к заражённому предмету, он попросту начинал чаще щёлкать или трещать. Этого было достаточно, чтобы определить, заражён продукт или нет.

Самое интересное в этом — я стал делать такие приборы на продажу. Мы продавали их через магазин «Сделай сам», получая от этого небольшую прибыль. Нет, это был не стартап и не моя идея, я просто делал то, что мне предложил руководитель.

Прибор состоял из батарейки «Крона», простейшего генератора переменного тока на одном транзисторе, трансформатора, намотанного вручную на ферритовое кольцо, который создавал высокое напряжение, необходимое для работы счётчика Гейгера, и небольшого динамика. Я разработал плату, компоновку, и всё это каким-то образом помещалось в футляр от зубной щетки. Я совершенно не помню, сколько стоил этот прибор и сколько штук мне удалось сделать — может, 50 а может, и больше, — но для школьника это был крутой опыт.

После руководитель кружка отправил меня на какую-то конференцию или конкурс в другой город. Я подготовил доклад об этом приборе и активности с продажей, рассказал, как мы его делаем, почему он важен, и даже занял на этом конкурсе какое-то, возможно первое, место. Эта была первая самостоятельная поездка в другой город, общение с совершенно незнакомыми и крутыми людьми, выступление на публике. К сожалению, я не помню, что это был за город. Возможно, Челябинск, а может и Свердловск.

И, конечно же, мы учили азбуку Морзе. На крыше Дворца пионеров была установлена огромная антенна. В отдельном кабинете стояли радиостанции, с помощью которых можно было выйти в эфир, используя специальные позывные, и разговаривать с такими же радиолюбителями из других городов и стран с помощью азбуки Морзе или голосом. RA9RW — позывной руководителя кружка, а все это вместе называется «радиоспорт».

Уже позже, в седьмом классе, в школе появился единственный предмет, который я любил, понимал и по которому получал только пятёрки, — физика. В остальном школа, как и для большинства из нас, была тяжёлой каторгой с непонятными требованиями и знаниями без цели.

В класс «Г» попали ребята из не очень благополучных семей, те, кто сдали вступительные тесты чуть хуже тех, кто попали в «А» и «Б». Я был одним из них, но скромным и забитым, ребёнком без отца, которого до пятого класса в школу водила за ручку бабушка. Ей было просто скучно, а мне за это доставалась куча насмешек и издевательств.

И, так получилось, что радиокружок привёл меня в совершенно новый мир, полную противоположность того, в котором я жил.

Увлечения

Всё, что имеет в жизни красный цвет, в мире чёрно-белой фотографии превращается в чёрный. В этом определённо есть плюс — нет эффекта красных глаз

До радиокружка был кружок по фото.

Где-то в четвертом классе мне купили фотоаппарат «Смена-Символ», и я стал ходить в фотокружок. Он находился в здании школы, на последнем 4 этаже, в дальнем углу дальнего крыла, напротив кабинета военной подготовки.

Из первой отснятой плёнки не получилось ни одного кадра. Несмотря на то что мы вышли на улицу, когда было еще светло, последние кадры мы делали уже при свете фонарей. Мы были увлечены, нам было весело, мы позировали, кривлялись и ходили по округе в поисках, что бы ещё снять.

Мой фотоаппарат не умел ничего делать сам, и все параметры я выставлял «на глаз». Определял выдержку и диафрагму, отталкиваясь от погоды и времени суток, наводил на резкость, прикинув примерное расстояние до объекта. Пришлось потратить много плёнок, чтобы из 36 отснятых кадров можно было напечатать хотя бы несколько.

Нужно было научиться в полной темноте, на ощупь заправлять отснятую плёнку в проявочный бачок, не поцарапав эмульсию и не оставив на ней отпечатков пальцев. Смешивать химикаты при определённых температурах. После проявки, промывки и просушки плёнки так же аккуратно, сдувая каждую пылинку, переносить изображение на бумагу с помощью фотоувеличителя в тёмной комнате с красным фонарём.

После того как мы разобрались с настройкой фотоаппаратов, проявкой и печатью, пришло время вникать в освещение и композицию кадра.

Чтобы пройти через все эти этапы и получить отпечаток, который можно вклеить в альбом, необходимо учесть кучу мелочей. Ты никогда не знаешь, что у тебя получится. Увидеть в деталях окончательный результат можно только после того, как отснимешь всю плёнку, напечатаешь и вынесешь готовую фотографию из красной комнаты на свет.

Руководитель кружка был первым в моей жизни учителем, который обращал наше внимание на все эти мелочи. Он был так же, как и мы, увлечён фотографией и увлечён преподаванием. Благодаря тому школьному увлечению я становился внимательней к окружающему.

Он давал нам задания, одно из которых — найти памятник или бюст по адресу — улице и номеру дома — и сфотографировать его. Чтобы было правильное освещение, нужно было сделать снимок в определённое время суток и при определённой погоде. Так открывались новые места, о которых ты даже не догадывался, или просто не замечал, и становились постоянным сюжетом твоих фотографий.

Позже фотолаборатория, подобная той, что была в школе, появилась у меня дома. Родители постепенно купили мне все необходимые принадлежности, красный фонарь и простенький фотоувеличитель «Юность». Я устанавливал всё это в ванной комнате и запирался там, чтобы никто из домашних случайно не засветил фотобумагу.

Мне очень нравился запах плёнки и химикатов. Даже сам фотоаппарат был насквозь пропитан особым ароматом, который я никогда не забуду. Это смесь запахов натуральной кожи чехла, смазки, металла, краски и плёнок. Всё это было необычайно настоящим и осязаемым, а свет красной лампы погружал в магическую атмосферу превращений и химических реакций.

В этом до сих пор присутствует магия. Пойманный в камеру свет, последовательность определённых действий — и в твоих руках появляется немного искажённая копия реальности. Для меня эта копия особенно ценна тем, что она гораздо резче и содержит больше деталей, чем то, что я вижу сквозь линзы очков. С раннего детства у меня близорукость с астигматизмом, но я хорошо вижу вблизи, и мне нравится рассматривать детали, которые появляются на напечатанных снимках. Ты начинаешь лучше видеть этот мир и как будто бы лучше понимать.

Фотобумага нечувствительна к красному цвету, а чувствительность фотоплёнки к нему слабее, чем к другим цветам. Поэтому можно печатать при красном свете фонаря и всё, что имеет в жизни красный цвет, в мире чёрно-белой фотографии превращается в чёрный.

Вся любительская фотография тогда была чёрно-белой. Во многих семьях, в том числе и в нашей, ещё долгое время были чёрно-белые телевизоры. Единственные яркие цвета, которые остались в воспоминаниях, — это яркая лимонная побелка стен нашей квартиры и этот красный фонарь.

Места

6 подъездов, две трансформаторные будки, один пешеходный переход, длинная диагональ двора — и ты в школе

Мое детство прошло в городе Кургане, в его дворах с хрущевками-пятиэтажками, рядом с вокзалом, его запахом шпал и поездов и ночными перекличками диспетчеров. В детстве я думал, что это самый большой и прекрасный город. Других я не видел.

Он был наполнен — у каждой улочки было свое настроение. Совершенно непонятно, как были связаны настроение и место, но часто, погружаясь в какое-то состояние или эмоцию, я мысленно оказывался на определенной улице или в каком-то дворе.

Яркое настроение было у короткой улочки, которая протянулась от Центрального вокзала до Пригородного — она всплывала в памяти, когда мне было грустно или страшно. Чуть веселей и светлей была параллельная ей улица Коли Мяготина, и совсем другое настроение было у центральной улицы — Горького, проходящей через главную площадь, на которой, конечно же, стоит памятник Ленину и Дворец пионеров. Еще через несколько кварталов была река Тобол, а за ней — дачи. Примерно на этом город для меня заканчивался.

6 подъездов с лавочками и пенсионерами на них, помойка, чей-то чужой садик, две трансформаторные будки, теплотрасса, один пешеходный переход, длинная диагональ двора — и ты в школе. Дорога от школы до дома и обратно состояла из грязи под ногами и фантазий. Иногда я ловил себя на том, что не помню перемещение по ней. Я просто обнаруживал себя дома или в школе, а что было в промежутке, неизвестно. А зимой было очень скользко и холодно.

Воспоминания из разных локаций не синхронизированы и принадлежат только им. Как будто, перемещаясь в другое место, я начинал проживать новую жизнь. Я никогда не вспомню, что происходило в школе, в те времена, когда я стал ходить в радиокружок.

Помню только, как мама привела меня в конце лета к большим квадратным колоннам Дворца пионеров, на которых висели плакаты со списками кружков и секций, и сказала: «Вот, выбирай».

Начало

Подражать взрослому миру в надежде на то, что во всем этом есть смысл и он когда-нибудь обязательно нам откроется

— Какое у тебя самое первое воспоминание?
— Надо подумать. Это что же, первое, что приходит в голову?
— Нет. Первое воспоминание.
— А! (Пауза.) Нет, не получается. Всё это было так давно…
— Ты не понял меня. Что вспоминается первым, после того как всё забудешь?
— Понятно. (Пауза.) Я что-то вопрос забыл.

© Том Стоппард, «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», 1966

Зимнее морозное утро, яркий солнечный свет, снег.
Мама держит за руку — мы идём в детский сад. Солнце напротив, почти на горизонте, где-то над заборами и греет замёрзшие щёки.

Все воспоминания привязаны к определенным локациям в пространстве города — у каждого воспоминания есть свое место и своя атмосфера. Попадая в него, ты вспоминаешь детали, которые ещё больше погружают тебя в прошлое, и память уже не остановить.

Всё прошедшее обросло твоими фантазиями и трактовками, было достроено рассказами родственников и их представлениями о тебе: чем старше воспоминание, тем сложнее определить, что в нём настоящее, а что нет.

Самое настоящее и честное — это ощущение важности происходящего и твоей исключительности. За всем, что случалось рядом с тобой стояло что-то большее. Всё превращалось в ритуал и обретало какое-то особенное предназначение. Обычная игра в ляпы становилась спасением мира, зарытые в землю «секретики» обладали тайной, гораздо большей, чем просто фантики под стеклом, а молодые весенние почки деревьев могли дать тебе суперсилу или излечить от страшной болезни. Ведь никто до тебя не ел эти почки, а ты ешь — и что-то должно обязательно произойти после этого. Что-то важное. 

Мир был наполнен тайной. Эта тайна присутствовала во всем и проявлялась в молчаливом бездействии окружающих меня вещей.

Одни из самых ранних и ярких воспоминаний: первая потеря — забытый на горке автомат, первый вопрос — «Зачем?» и первая влюблённость, которая почему-то пришла во сне.

С автоматом всё просто. Я не помню откуда он взялся, но я был очень рад ему, играл с ним всё утро, и оставил его на детской площадке, когда всех позвали на обед. Он был на батарейках, издавал звуки выстрелов, мигал красной лампочкой на дуле, а внутри что-то двигалось. Когда я о нем вспомнил и мы пошли его искать, его уже нигде не было. Мне было очень жалко, обидно, и моему горю не было конца. Хотя, возможно, это была даже не моя игрушка.

Первый вопрос я помню чуть более детально. Тот же детский сад и площадка с песочницами, горками и беседками. Машина из прутьев и листов железа, покрытая несколькими слоями краски, ушла колесами глубоко в песок. Пара детей на пассажирском сиденьи, и я за рулём. Я куда-то мчу, изображая рёв мотора, везу своих пассажиров, но в какой-то момент поднимаю голову, вижу небо, смыкающиеся над нами ветви тополей, замираю, и откуда-то возникает вопрос — «Зачем?».

Зачем я издаю эти звуки? Куда мы едем?
Зачем вообще всё это сейчас происходит?

Но мои пассажиры начинают беспокоиться и возвращать меня к жизни:

— Эй! Ну ты чего? Поехали, мы же опоздаем!

И я, так и не получив ответ на эти вопросы ни тогда ни сейчас, до сих пор продолжаю эту простую и понятную игру — подражать взрослому миру, надеясь что в ней все-таки есть смысл и когда-нибудь он обязательно нам откроется.

Про влюбленность — в другой раз.