Начало

Подражать взрослому миру в надежде на то, что во всем этом есть смысл и он когда-нибудь обязательно нам откроется.

— Какое у тебя самое первое воспоминание?
— Надо подумать. Это что же, первое, что приходит в голову?
— Нет. Первое воспоминание.
— А! (Пауза.) Нет, не получается. Всё это было так давно…
— Ты не понял меня. Что вспоминается первым, после того как всё забудешь?
— Понятно. (Пауза.) Я что-то вопрос забыл.

© Том Стоппард, «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», 1966

Морозное зимнее утро. Яркий солнечный свет. Снег. Мама держит за руку — мы идём в детский сад. Солнце напротив, почти на горизонте, где-то над заборами и греет замёрзшие щёки.

Каждое воспоминание привязано к определенному месту в пространстве города. Если мысленно переместиться в него, начинают всплывать детали, которые ещё больше погружают в прошлое, и память уже не остановить.

Прошедшее достраивается рассказами родственников и их представлениями о тебе. А потом обрастает твоими фантазиями и трактовками. Чем старше воспоминание, тем сложнее определить, что в нём настоящее, а что нет.

В детстве, всё превращалось в ритуал и имело определенное предназначение. Даже обычная игра в ляпы или секретики под стеклом в земле обладали важностью и тайной, а молодые весенние почки деревьев могли дать тебе суперсилу, или излечить от страшной болезни. Никто до тебя не ел эти почки, а ты ешь — и что-то должно обязательно произойти после этого. Что-то важное. 

Из самых ранних воспоминаний: первая потеря — забытый на горке автомат, первый вопрос — «Зачем?» и первая влюблённость, которая почему-то пришла во сне.

С автоматом всё просто: я был очень рад этому подарку, играл с ним всё утро, но оставил его на детской площадке, когда всех позвали на обед. Он был на батарейках, издавал звуки выстрелов, мигал красной лампочкой на дуле, а внутри что-то двигалось. Когда я о нем вспомнил и мы пошли его искать, его уже нигде не было.

Первый вопрос я помню чуть более детально. Тот же детский сад и площадка с песочницами, горками и беседками. Машина из прутьев и листов железа, покрытая несколькими слоями краски, ушла колесами глубоко в песок. Пара детей на пассажирском сиденьи, и я за рулём. Я куда-то мчу, стараясь доставить своих пассажиров, изображая рёв мотора, но в какой-то момент поднимаю голову, вижу небо и смыкающиеся надо мной ветви тополей. И откуда-то возникает вопрос — «Зачем?».

Зачем и куда мы едем? Зачем я издаю эти звуки?
Зачем вообще всё это сейчас происходит?

Но мои пассажиры начинают беспокоиться и возвращать меня к жизни:

— Эй! Ты чего! Поехали!

И я, так и не получив ответ на все эти вопросы, продолжаю эту простую и понятную игру — подражать взрослому миру в надежде на то, что во всём этом есть смысл и он когда-нибудь обязательно нам откроется.

Про влюбленность — в другой раз.