Грозный

Служба, часть третья — Чечня

Грозный, вид из Президентского дворца. Март 1995 года Фото: Christopher Morris / VII

Грозный, вид из Президентского дворца. Март 1995 года. Фото: Christopher Morris / VII. Публикация «Медузы».


— Посмотри в окно. То же ощущение бывает, когда плывёшь в лодке и смотришь вдоль берегов. Или когда лежишь в кровати ночью и перед глазами потолок. И поток твоих мыслей мало чем отличается от этих сменяющихся один за одним пейзажей. Тебе никогда не приходило в голову, что движется как раз пейзаж, а лодка стоит на месте?

© Джим Джармуш, «Мертвец», 1995

Обычно я не рассказываю об этом периоде. Но не потому, что это страшно или больно — для меня это не так. Я был связистом и не принимал непосредственное участие в боях, хоть и находился в самом эпицентре боевых действий. Я чувствовал себя отстранённым наблюдателем, в то время как рядом умирали наши ребята. Об этом трудно говорить только лишь потому, что никакой рассказ не передаст в полной мере, ни произошедшего, ни тем более, наших мыслей и чувств.

Теперь это называют «восстановлением конституционного порядка» или первой чеченской кампанией.

Из Владикавказа в Грозный мы отправились вместе с танковой ротой в составе мотострелковой дивизии. Наша КШМ-ка сделана на базе гусеничной боевой машины пехоты, но выглядит чуть более устрашающе — торчащая вперёд сложенная антенна выглядит больше, чем тридцати-миллиметровая пушка БМП. Команда нашей КШМ-ки состояла из механика-водителя, двух связистов и офицера.

Новый год

С начала декабря мы медленно подбирались к Грозному, а 31 декабря 1994 года въехали в город. В те дни, когда все загадывают желания под бой курантов и доедают тазики приготовленных салатов, нас ждали жестокие и неравные бои. Входящие в город колонны нашей бронетехники обстреливали шквальным огнем из окружающих домов и нам некуда было деться с узких улочек Грозного.

Боевики прослушивали наши радиопереговоры, знали обо всех наших планах, вмешивались в них, запугивали и предлагали большие деньги за дезертирство. А у наших командиров были карты Грозного 1980 года, на которых названия улиц не совпадали с реальностью и отсутствовали целые микрорайоны. Вокруг творился хаос и было понятно, что они здесь дома, а мы — незваные гости.

У механика-водителя нашей КШМ-ки, невысокого и худого Мурзика было самое «интересное» путешествие и самые страшные виды — перед его глазами в 10 метрах от нашей машины взрывались фаустпатроны. Я же во время перемещений сидел внутри и высовывал нос на улицу только тогда, когда мы вставали на стоянку в каком-нибудь прикрытом домами и относительно безопасном месте.

У каждого из нашей команды был автомат Калашникова и несколько рожков патронов, но нам не пришлось ни разу целиться в человека или стрелять только потому, что если не выстрелишь ты — убьют тебя. Я не видел глаз тех людей, которые целились и стреляли в нас. Но мне довелось достаточно близко прикоснуться к происходящему вокруг безумию.

Один раз мы перевозили в безопасное место наших солдат, чья техника была подорвана и уже горела. Всё это происходило под обстрелом, и некоторые из них сидели на броне: места внутри уже не было. И в эти моменты звон пуль, попадавших в броню нашей КШМ-ки, был особенно громким, сопровождаемый криками и стонами тех, кто сидел сверху.

Снайперы

Мы были 19-летними неподготовленными салагами, державшими автомат всего пару раз за службу, один из которых — во время присяги. А среди встречавших нас в Грозном боевиков было много опытных снайперов-наёмников.

Снайперов сложно вычислить, они перемещались, находили новые места и возвращались туда, откуда, казалось, ушли. Проулок между домами, за которыми обосновался наш штаб и долгое время стояла КШМ какое-то время был безопасным местом, но стал простреливаться снова — несколько солдат ранили на моих глазах. Чтобы забрать их и не попасть под пули самим, приходилось забрасывать проулок дымовыми шашками и быстро действовать под прикрытием недолго стоящей завесы дыма.

И вот у меня на руках боец с простреленной ногой, я затаскиваю его волоком в подъезд, он достаёт из своей аптечки обезболивающее и просит меня вколоть его в ногу. Одноразовый пластиковый белый тюбик с иглой. Нужно было просто снять колпачок, воткнуть иглу сквозь одежду в ногу и выдавить содержимое. И в тот момент мне было трудно заставить себя сделать это — я просто не знал как сделать это правильно, чтобы не причинить еще больше боли человеку, которому и так больно.

Находясь там и чувствуя чужую боль, ты не думаешь, что можешь оказаться на месте этого раненого бойца. Нет страха почувствовать боль или умереть. Боль и смерть не воспринимается как что-то необычное, отдельное от этой жизни. Ты как будто просто смотришь фильм про это. Разница только в осознании того, что это всё-таки происходит не в кино, а по-настоящему.

Огонь

Я никогда не думал, что обычное железо может гореть, но в сплав, из которого делают броню танков и БМП, для прочности добавляют магний. Благодаря ему, боеприпасам внутри и топливу в баках, танки сгорают, как спичечные коробки — быстро и очень ярко.

Было очень много огня: горели танки, дома, частный сектор и кирпичные пятиэтажки. И главный запах этого места — запах дыма и специфический запах догоревших и остывающих зданий. Мы пропахли им насквозь и носили его в себе и в своей одежде все 4 месяца, до тех пор, пока не вернулись в часть. Только через пару месяцев наших скитаний где-то в окрестностях Грозного организовали походный душ. А ещё стали привозить наборы с «гуманитарной помощью» — коробки с дополнительными сухпайками, шапками, носками и сигаретами.

Зачем?

Постепенно становилось спокойней, и мы делали вылазки и гуляли по разрушенным кварталам в поисках еды, книг и магнитофонных кассет, иногда встречая лежащие или сидящие на улицах трупы.

Было необходимо найти смысл всего происходящего, и мы пытались найти его в разговорах с теми, кто не смог уехать и прятался в подвалах от бомбёжек и пожаров.

Большая часть жителей уехала из города до начала боевых действий: и чеченцы, и те русские, которые могли себе это позволить. В подвалах прятались те, кому некуда или не на что было ехать, — обычные жители, квартиры которых когда-то находились выше, но были разрушены артобстрелами и сгорели.

Те русские, которых мы встречали в подвалах, были рады нам и жаловались на то, что к ним очень плохо относились здесь в последние несколько лет. В эти моменты нам начинало казаться что, всё, что тут происходит, происходит не зря.

— Уильям Блейк, ты умеешь пользоваться оружием?
— Вообще-то нет.
— Этот пистолет должен заменить тебе язык. Отныне каждое твоё стихотворение будет написано кровью.

© Джим Джармуш, «Мертвец», 1995

Фильм Джармуша, который я увидел позже, в начале 2000-х срезонировал внутри меня с чем-то из прошлого, и по прошествии нескольких лет и повторных просмотров мне показалось, что я понял что-то из того, что происходило с нами в 1995.

Так же, как главный герой, мы пришли в тот мир в клоунских костюмах и учились жить в нём, на пороге смерти, используя не столько оружие, сколько осознание своего положения в этом новом мире. Время текло так же медленно, а происходящее вокруг было таким же абсурдным и чёрно-белым.

Пассивные, ведомые приказами и навязанными обстоятельствами, с пустыми глазами, которые стали идеальным сосудом для всех этих образов «солдат» и «врагов», проецируемых на нас окружающими, помимо нашей воли. Мы принимали эти правила игры только лишь потому, что внутри каждого из нас — человек, стремящийся найти своё место в этом мире.

Но это была не наша война. Ни одна война — не наша.

Домой

Память устроена так, что она стирает всё, что кажется тяжёлым и страшным. А моё восприятие делает обычным всё, что бы ни происходило вокруг.

В период, когда мы ушли из города, уже не было активных боевых действий, и несколько месяцев, подчиняясь приказам, мы скитались по чеченским землям. Окапывались в окрестностях небольших посёлков, поднимая антенну и закидывая маскировочной сеткой КШМ. Мы любовались природой Чечни, её просторами, далёкими горами и постепенно приходившим летом. Иногда в небе был слышен свист пролетающих пуль, и приходили новости об очередных разгромленных отрядах боевиков.

Война продолжалась, но срок нашей службы подходил к концу. Всех срочников, которые должны были уволиться этой весной, отправили в часть. От Грозного до Владикавказа около ста километров, но мы ехали эти сто километров длинной колонной несколько бесконечно долгих дней.

Перед въездом в воинскую часть нас выживших и возвращающихся с войны встречал небольшой оркестр. Одинокий, появившийся внезапно, где-то на просёлочной дороге, почти в лесу, он выглядел достаточно нелепо и странно.

Наша машина избежала серьёзных повреждений, и вся команда осталась в живых. Один связист по прозвищу Суббота получил лёгкое ранение в ногу и уехал чуть раньше.

Так и не увидев ни «духов», ни «слонов», не побыв ни «черпаками», ни «дедами», мы сразу превратились в «дембелей». Нас встречал Анзор и возил по магазинам, чтобы купить немного гражданской одежды на ту небольшую сумму, которая нам полагалась за участие в боевых действиях. Но пока мы были на войне, рубль обесценился и эта небольшая сумма превратилась в копейки, которых хватило только на спортивный костюм, какую-то обувь и сумку.

Два дня пути в поезде до Кургана, и я вернулся домой другим человеком в совершенно другую страну.