Продолжение следует

У этой истории есть продолжение. О новых записях вы можете узнать подписавшись на канал в Телеграм, или, если хотите по старинке, оставьте свой электронный адрес, и я буду уведомлять вас о новых записях на почту.

Звуки

Я ставлю пластинку, сажусь на ручку кресла, упираясь локтями в колени, подпираю руками подбородок и слушаю.

На пластинке монолог Аркадия Райкина «Холостяк». Я включаю его снова и снова, до конца не понимая смысла некоторых фраз, но смеюсь в тех местах, где смеётся зал. Мне нравится, как Райкин произносит этот текст, я невольно запоминаю на всю жизнь финальную фразу: «Но если меня в тихом месте прижать к тёплой стенке, со мной ещё очень-очень можно… поговорить. О природе, о поэзии и о вас, женщины!»

Сколько я себя помню, дома стоит ламповая радиола, а пара ящиков комода заполнены пластинками, купленными родителями. Большей частью это советская эстрада, а еще много сказок, пьес и стихов. Радиола «Сириус 311» сделана в Ижевске, и стоит в углу большой комнаты на тонких и высоких ножках. Кроме того, что она воспроизводит пластинки она ловит радиостанции, вещающие на длинных, средних и коротких волнах. И я иногда переключаю её в режим радио, кручу ручку настройки и слышу далёкие шумы, помехи и голоса на чужих языках.

У меня никогда не было слуха. Одна робкая попытка попасть в школьный хор дала понять мне это. Простой тест — пропеть ноты, близкие к тем, что сыграл преподаватель, — я провалил. Мне нравился школьный хор, но не настолько чтобы непременно в него попасть. Мне казалось, что внутри, у себя в голове я пою прекрасно. У меня даже тембр голоса и все интонации идеально совпадали с оригиналом. До тех пор пока я не открывал рот.

В радиокружке я собрал музыкальный дверной звонок. Он играл мелодию песни «Подмосковные вечера». Самое её начало, первые десять нот — «Не слышны в саду даже шорохи». Я подбирал тон и длительность каждой ноты на слух, и помню, как отреагировали ребята из кружка, услышав мелодию: их лица немного перекосило, они посоветовали мне настроить его точнее, используя специальный прибор. Но я, конечно же, делать этого не стал. Ещё немного настроил мелодию на слух, подключил звонок, и он долгое время извещал домашних о том, что кто-то стоит за дверью.

Общаясь с ребятами из театрального, я знакомлюсь с The Beatles, Queen, Scorpions, Depeche Mode и Led Zeppelin. Покупаю гитару и начинаю учиться на ней играть.

Несколько исписанных тетрадей с текстами песен, и аккуратно, над строчками — аккорды. Русский рок, походные и бардовские, романсы и песни из кинофильмов — всё, что пели тогда под гитару в театральном кружке. Многие из них я слышал впервые.

Я начинаю вникать, как устроены ноты и музыка, запираюсь в туалете, чтобы никому не мешать и мучить гитару, настраивая её, отрабатывая бой, перебор и смену аккордов.

Принцип настройки гитары достаточно простой: ты зажимаешь струну на определённом ладу, и она должна звучать в унисон с другой, открытой. Но эти две струны даже на идеально настроенной гитаре звучат для меня совершенно по-разному — тембр я воспринимаю более остро, чем высоту звука. Зажатая струна звучит всегда суше и скромнее открытой, у которой богатый и наполненный звук.

Я никак не мог понять, как это вообще возможно? Как вычислить в этом звуке то, что должно звучать одинаково? Но в какой-то момент я уловил и начал слышать то биение, ритмичное изменение громкости звука двух звучащих одновременно, близких, но не совпадающих нот. Чем точнее настроены струны, тем медленней это биение. Когда оно пропадает совсем — струны звучат в унисон. Идеальный слух у меня от этого не развился, но я научился настраивать гитару.

Этот опыт дал мне понять и почувствовать, что добиться цели можно, не обладая какими-то особыми талантами или способностями. И это правило подтвердилось потом не раз, в том числе — когда я всё-таки поступил в театральный институт после нескольких безуспешных попыток. Иногда бывает достаточно твоего желания и упорства.

Но пойдёшь ли ты дальше, понимая, что все следующие шаги будут даваться тебе с таким же трудом? Будут ли новые цели стоить подобных усилий? Я до сих пор не могу ответить на эти вопросы. Но, однозначно, чем сложнее цель, тем ценнее она для тебя. Главное — давать себе отдохнуть.

Когда я стал выбирать и покупать музыку сам, проигрыватели пластинок заменили более компактные и удобные кассетные магнитофоны. Переписать альбом на кассету достаточно просто, ты можешь сделать это сам. Появилась куча салонов звукозаписи, в том числе один — по дороге в школу.

Ночами длинными, вытаращив глаза,
Мы переписывали и писали, переписывали и писали.
Качали в себя любую музыкальную информацию,
Которая была гораздо важнее развала Союза.
Хозрасчёта и гласности.

Курара

Кино, Аквариум, Наутилус Помпилиус, Аукцион, Крематорий, Алиса, Гражданская оборона — первые капли того водопада, что хлынул в нас и с каждым следующим годом становился только шире и сильнее.

Эпоха аналогового звука закончится для меня только в начале 2000-х, а до этого кассеты будут самым популярным и простым способом хранения и воспроизведения музыки.

Книги

«Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», «Война миров», несколько книг про Шерлока Холмса и романов Жюля Верна.

Нет ничего полезней хорошей книги.
Особенно если нужны пыжи для патронов.

У. Черчилль

Я рос в обычной рабочей семье. У моих родителей не было высшего образования, и идеал моего будущего они видели в том, что я, как все, пойду работать на завод. История и литература давались мне в школе труднее всего. 

Книги, которые задавали читать в школе, прошли мимо и остались лежать нетронутыми на полках школьной библиотеки. Я заучивал некоторые стихи на перемене перед уроком, чтобы забыть их на следующей, получив нужную оценку в дневник. Я так и не прочёл ни «Войну и Мир», ни «Отцов и детей».

Но я регулярно ходил в библиотеку рядом с домом, на улице, сразу за которой начинались железнодорожные пути. Мне нравилось бродить по её залам между стеллажами, выбирать книги, рассматривать иллюстрации и вдыхать их запах. У библиотечных книг он особый: к настоявшемуся запаху бумаги, чернил и клея добавлен запах сотен рук, через которые они прошли.

Я брал максимальное количество книг, которое можно взять за один раз, и они лежали у меня дома до тех пор, пока не приходило время их сдавать. Потом нёс их обратно и брал новую партию. Каждый раз я уходил из библиотеки с уверенностью, что именно эти книги, которые взял сегодня, я обязательно прочту. И каждый раз возвращал их с угрызениями совести, так и не осилив более 20 страниц. 

Некоторые мне всё-таки удалось прочесть, и они произвели на меня огромное впечатление. Я был с головой погружён в «Мастера и Маргариту», не пропуская частей про Понтия Пилата, увлечён «Мечтой Мира» Райдера Хаггарда, саундтреком к которой стал винил Best of Scorpions, и продирался в тишине и «общей грусти слабой жизни» сквозь «Котлован» Платонова.

«Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», «Война миров», несколько книг про Шерлока Холмса и романов Жюля Верна. Пожалуй, это весь список литературы, которую я прочёл за школьные годы. Почти все — в башкирской деревне Таргул, на родине отчима, куда мы уезжали на лето. Чтение книг было одним из немногих интересных занятий в этом далёком месте. Ещё катушечный стереомагнитофон и живой ёжик, принесённый из леса.

В конце восьмидесятых, во времена перестройки, в стране, которая тогда ещё называлась СССР, стали популярны восточные единоборства, экстрасенсы и настал какой-то бум оккультизма, теософии и эзотерики. На телеэкранах появились Кашпировский и Чумак. Джуна Давиташвилли исцеляла бесконтактным массажем. Стали популярны Рерихи, вспомнили Блаватскую.

Меня это не обошло стороной. Бабушка ставила банки с водой перед телевизором, а я начал с журнала «АУМ. Синтез Мистических учений Запада и Востока», который посоветовала мне подруга мамы — Лариса. Мы обсуждали с ней прочитанное, делились мыслями и эмоциями.

Я очень благодарен ей за тот период: она стала мне духовным учителем и заронила в меня крупицы осознанности, благодаря которым я стал задавать правильные вопросы. «АУМ» — журнал Русского эзотерического общества Нью-Йорка, в котором печатали Анни Безант, выдержки из Книги Творения, Упанишад и Пифагора. Потом был Новый завет, книги Ошо, «Кости и плоть Дзен» и «Основы медитации» Каптена.

Двигать предметы взглядом я так и не научился, зато заметил за собой интересную способность к эмпатии: я давал свои книги друзьям, а когда они их возвращали, я перечитывал их уже глазами этих друзей, открывая какие-то новые смыслы. Я как будто чувствовал предыдущего читателя или воображал себя на его месте.

Я замечал это даже с библиотечными книгами. Их читателей я не знал, но казалось мог улавливать какие-то отголоски их мыслей и эмоций. Такие книги было проще читать — мир созданный предыдущим читателем витал где-то рядом и проникал в меня вместе с особым запахом этих книг. Совершенно по другому воспринимались новые, только купленные книги, с местами склеенными страницами, бившие в нос ароматом типографской краски — продираться сквозь них было трудней.

Сейчас уже не получается так эмоционально, глубоко и объёмно воспринимать новые книги и погружаться в них, как в детстве. Со временем мы становимся невосприимчивы ко всему новому, что не вписывается в нашу картину мира, уже сложившуюся и такую устойчивую.

Театр юного зрителя

Театральный кружок стал для меня той семьей, в которой тебя принимают таким, какой ты есть, и не сравнивают с сыном маминой подруги.

На следующей новогодней ёлке я играл одного из злодеев в облике ниндзя. Я выходил на сцену семенящей походкой в полностью чёрном, обтягивающем костюме, в чёрной балаклаве и с мечом в руках. Если бы меня увидели одноклассники, это стало бы поводом для насмешек и издевательств ещё на несколько лет. Но, слава богу, эти два мира никак не пересекались.

Последние классы — 9, 10 или 11, и очень насыщенный период — новые знакомства, новые места, новые впечатления. Но я с трудом вспоминаю подробности и детали, о которых мне хотелось бы рассказать. Все они рассыпаны в пространстве города и с трудом собираются в осмысленную мозаику — каждый кусочек где-то на своём месте и далеко от остальных.

Персонажи моего повествования — места и запахи, а также события и опыт. Никаких описаний людей. Никаких имён, никаких образов. Возможно, они появятся позже, но пока я только присматриваюсь к ним.

Я с трудом понимал людей и часто путал их имена. От этого сторонился и предпочитал общаться только с теми, от кого точно не ожидал никакой опасности. Я до сих пор иногда сомневаюсь, обращаясь по имени и очень редко обращаю внимание на цвет глаз собеседника. Общение с людьми доставляло всегда столько же удовольствия, сколько и дискомфорта. Я переживал по поводу каждой их реакции.

Обычный смех за спиной воспринимается так, как будто смеются именно над тобой. Ты оборачиваешься, они это замечают и начинают перешёптываться. И ты думаешь — «Точно. Надо мной». И ты не уточняешь, что произошло на самом деле. Тебе страшно и просто хочется провалиться сквозь землю. Но со временем ты учишься проще относиться к таким ситуациям и к людям.

Придя в театральный кружок, я стал понимать, что внимание окружающих может быть довольно приятным, когда они воспринимают тебя таким, какой ты есть. Это помогло мне немного поверить в себя, в свои силы, и начать чуть больше доверять людям и проявлять свои эмоции.

Но, находясь там, я всё равно держался на расстоянии, и продолжал наблюдать за окружающим как из той маленькой ложи с осветительными приборами, выхватывая лучом своего внимания каких-то наиболее интересных персонажей.

Я недолго продержался в этом ТЮЗе, я окончил школу и ушёл в армию, но театральный кружок зацепил меня достаточно сильно, чтобы потом вернуться в него, поступить в театральный институт и поработать какое-то время актёром. Позже, это увлечение детства возвращало меня в театр снова и снова в разные периоды жизни.

Переход

Специальная дверь, рядом с выходом на сцену, а за ней узкая винтовая лестница в крохотную ложу, в которой находилось несколько осветительных приборов.

Дворец пионеров — это два рядом стоящих здания. Старое здание в классическом стиле — портик с широким крыльцом и круглыми колоннами обращен на улицу с площадью и памятником Ленина. В этом здании на последнем этаже находился радиокружок.

Новое, конструктивистское — немного в глубине, за старым. В нем есть зал с театральной сценой. Ряды деревянных кресел обиты красным бархатом, самый настоящий театральный занавес, сцена с несколькими уровнями порталов и кулис, рампой и софитами.

Два здания соединены переходом. В этом переходе, который располагается на уровне второго этажа, был «зимний сад» — оранжерея с множеством комнатных растений, пальм и даже небольших деревьев. В деревьях я не уверен, но точно помню, что в переходе всегда было очень светло, тепло и влажно, и было много зелени.

Каждый «Новый год» в фойе нового здания, перед огромным советским мозаичным панно с изображением космонавтов, пионеров и голубей, ставили живую ёлку, и украшали её самодельными игрушками. Ёлка казалось мне огромной, как и панно, и фойе, и зал, и весь окружающий меня в то время мир.

И, как в любом советском ДК тех времен, в новогодние праздники здесь проходили театральные представления. И каждый год ребят из радиокружка звали помогать — нужно было освещать «пушкой» актеров, находившихся на сцене, и говорящих текст.

Нам открывали специальную дверь рядом с выходом на сцену, мы поднимались по узкой винтовой лестнице и попадали в крохотную комнату — ложу, в которой находилось несколько осветительных приборов и та самая «пушка» с узким направленным лучом, которая с нашей помощью следила за героями сказок.

Осветительные приборы сильно нагревались и пахли теплом, раскаленной пылью и краской. В зале всегда пахло свежим деревом, а в фойе ёлкой. Это было волшебное время, наполненное до краев атмосферой новогодних праздников.

В перерывах между выступлениями или репетициями мы тусовались в нашем кружке, и часто ходили по этому теплому переходу из одного здания в другое. И этот переход между двумя зданиями стал для меня переходом в новый мир.

Во время представлений мы пересекались с ребятами из театрального кружка, наблюдали за ними, и за тем, как они общаются друг с другом за кулисами.

Они были настоящие — открытые и эмоциональные. Странные и сложные, но красивые и выразительные. Интересные, с горящим взглядом и искренней улыбкой. Совсем не зная меня, они относились ко мне не так, как все, с кем я общался до этого. В них не было стремления казаться важными, не было снисходительных взглядов и пренебрежения. Они занимались любимым делом, которое их увлекало. И я понял, что это те люди с которыми мне хотелось дружить и быть рядом.

Через пару лет, в одну из этих новогодних движух я осмелился, подошел к их руководителю, и спросил — можно ли мне попасть к ним, и что для этого нужно? Она ответила:

— Да, конечно! Просто приходи в начале следующего учебного года!
— Как, и никаких испытаний и вступительных экзаменов? Так просто?
— Никаких. Просто приходи.
— А если я не справлюсь?
— Справишься.

Радио

Батарейка «Крона», небольшой пьезоэлектрический динамик, генератор переменного тока на одном транзисторе, трансформатор и счетчик Гейгера в футляре от зубной щетки.

Итак, мама привела меня к дверям Дворца пионеров и я выбрал радиокружок.

Это оказалось важным событием, которое позже принесло много интересного и изменило мою жизнь. Через него я познакомился с совершенно новым и другим миром.

С приходом в радиокружок в моей жизни появился еще один любимый и магический запах — запах канифоли. Канифоль делают из смолы хвойных деревьев и используют при пайке — она растворяет тонкую пленку окиси и позволяет припою крепко сцепиться с медью проводов. Она плавится под воздействием нагретого паяльника, начинает испаряться и наполняет комнату очень густым и ярким запахом похожим на запах ладана.

Занятия в радиокружке были неразрывно связаны с этим теплым, сладковатым запахом. Он начинался еще от лестницы, сгущался при приближении к дверям кабинетов, внутри которых всегда было тепло и уютно, даже в самые холодные зимние дни.

Дорога до кружка была небольшим приключением. Это дальше чем школа — нужно было дойти до Вокзала, конечной остановки 30 автобуса за Дворцом железнодорожников, проехать три остановки, пройти пешеходный переход рядом с Главпочтамтом, открыть огромные, тяжелые, деревянные двери Дворца пионеров, оставить верхнюю одежду в гардеробе на первом этаже и бегом греться на третий.

Мы изучали как работают полупроводники, как устроены транзисторы и микросхемы. Подключали генератор переменного тока к осциллографу и смотрели как выглядит синусоида. Разбирали и распаивали списанные приборы и собирали свои радиоприемники, генераторы и усилители. Мир вокруг меня обрастал деталями, и постепенно становился все сложнее и интересней.

В 1986 году произошла авария в Чернобыле, и стали популярны дозиметры — многие стали переживать за качество привезенных с юга фруктов и овощей.

Используя счетчики Гейгера, из старых списанных военных приборов, один из учеников кружка придумал и собрал простой дозиметр. Он не показывал уровень радиации, он просто издавал щелчок в тот момент когда фотон излучения попадал в счетчик, и если его подносили к зараженному предмету он попросту начинал чаще щелкать или трещать. Этого было достаточно чтобы определить заражен продукт или нет.

Самое интересное в этом — я стал делать такие приборы на продажу. Мы продавали их через магазин «Сделай сам», получая от этого небольшую прибыль. Нет, это был не стартап и не моя идея, я просто делал то, что мне предложил руководитель.

Прибор состоял из батарейки «Крона», простенького генератора переменного тока на одном транзисторе, трансформатора, намотанного вручную на ферритовое кольцо, который создавал высокое напряжение необходимое для работы счетчика Гейгера и небольшого динамика. Я разработал плату, компоновку и все это каким-то образом помещалось в футляр от зубной щетки. Я совершенно не помню стоимость этого прибора, и сколько экземпляров мне удалось сделать, может быть штук 50, а может больше, но для школьника это был крутой опыт.

После, руководитель кружка отправил меня на какую-то конференцию или конкурс в другой город. Я подготовил доклад об этом приборе и этой активности с продажей, рассказал как мы его делаем, почему он важен, и даже занял на этом конкурсе какое-то, возможно первое место. Эта была первая самостоятельная поездка в другой город, общение с совершенно незнакомыми и крутыми людьми, выступление на публике. К сожалению я не помню, что это был за город, возможно Челябинск, а возможно и Свердловск.

И конечно же мы учили Азбуку Морзе. На крыше Дворца пионеров была установлена огромная антенна. Её видно на фото. В отдельном кабинете стояли радиостанции, с помощью которых можно было выйти в эфир на определенных частотах, используя специальные позывные, и разговаривать с такими же радиолюбителями из других городов и стран с помощью Азбуки Морзе или голосом. Например, RA9RW — позывной руководителя кружка. Все это называется «Радиоспорт».

Уже позже, в седьмом классе, в школе появился предмет, единственный, который я любил, понимал, и получал по нему только пятёрки — физика. В остальном школа, как и для большинства из нас, была тяжелой каторгой с непонятными требованиями и знаниями без цели.

В класс «Г» попали ребята из не очень благополучных семей, те кто сдали вступительные тесты чуть хуже тех, кто попали в «А» и «Б». Я был одним из них, но скромным и забитым, ребенком без отца, которого до пятого класса в школу водила за ручку бабушка. Ей было просто скучно, а мне за это доставалась куча насмешек и издевательств.

Совершенно новым и другим миром, полной противоположностью того, в котором я жил, стал мир, в который меня привел радиокружок. Это был мир Театра.

Увлечения

Всё, что имеет в жизни красный цвет в мире чёрно-белой фотографии превращается в чёрный. В этом есть определённый плюс — нет эффекта красных глаз.

До радиокружка был кружок по фото.

Где-то в четвертом классе мне купили фотоаппарат «Смена-Символ» и я стал ходить в фотокружок. Он находился в здании школы, на последнем 4 этаже, в дальнем углу дальнего крыла, напротив кабинета военной подготовки.

Из первой отснятой пленки не получилось ни одного кадра. Несмотря на то, что мы вышли на улицу когда было еще светло, последние кадры мы делали уже при свете фонарей. Мы были увлечены, нам было весело, мы позировали, кривлялись и ходили по округе в поисках — что бы еще снять.

Мой фотоаппарат не умел ничего делать сам, и все параметры я выставлял «на глаз». Определял выдержку и диафрагму отталкиваясь от погоды и времени суток, наводил на резкость, прикинув примерное расстояние до объекта. Пришлось потратить много пленок, чтобы из 36 отснятых кадров, стали получаться хотя бы несколько тех, которые можно было напечатать.

Нужно было научиться в полной темноте, на ощупь, заправлять отснятую пленку в проявочный бачок, не поцарапав эмульсию и не оставив на ней отпечатков пальцев. Смешивать химикаты при определенных температурах. После проявки, промывки и просушки пленки, так же аккуратно, сдувая каждую пылинку, переносить изображение на бумагу с помощью фотоувеличителя в темной комнате с красным фонарем.

После того как мы разобрались с настройкой фотоаппаратов, проявкой и печатью, пришло время вникать в освещение и композицию кадра.

Чтобы пройти через все эти этапы и получить отпечаток, который можно вклеить в альбом необходимо учесть кучу мелочей. Ты никогда не знаешь, что у тебя получится. Увидеть в деталях окончательный результат можно только после того, как отснимешь всю пленку, напечатаешь и вынесешь готовую фотографию из красной комнаты на свет.

Руководитель кружка был первым в моей жизни учителем, который обращал наше внимание на все эти мелочи. Он был так же как и мы увлечен фотографией и увлечен преподаванием. Благодаря тому школьному увлечению я становился внимательней к окружающему.

Он давал нам задания, одно из которых — найти определенный памятник или бюст по адресу — улице и номеру дома, и сфотографировать его. Чтобы было правильное освещение нужно было сделать снимок в определенное время суток, и при определенной погоде. Так открывались новые места, о которых ты даже не догадывался, или просто не замечал, и становились постоянным сюжетом твоих фотографий.

Позже, фотолаборатория подобная той, что была в школе, появилась у меня дома. Родители постепенно купили мне все необходимые принадлежности, красный фонарь и простенький фотоувеличитель «Юность». Я устанавливал все это в ванной комнате, и запирался, чтобы никто из домашних случайно не засветил фотобумагу.

Мне очень нравился запах пленки и химикатов. Даже сам фотоаппарат был насквозь пропитан особым запахом который я никогда не забуду. Это смесь запахов натуральной кожи чехла, смазки, металла, краски и пленок. Все это было необычайно настоящим и осязаемым, а свет красной лампы погружал в магическую атмосферу превращений и химических реакций.

В этом до сих пор присутствует магия. Пойманный в камеру свет, последовательность определенных действий, и в твоих руках появляется немного искаженная копия реальности. Для меня эта копия особенно ценна тем, что она гораздо резче и содержит больше деталей, чем то, что я вижу сквозь линзы очков. С раннего детства у меня близорукость с астигматизмом, но я хорошо вижу вблизи, и мне нравится рассматривать детали, которые появляются на напечатанных фотографиях. Ты начинаешь лучше видеть этот мир и как будто бы лучше понимать.

Фотобумага не чувствительна к красному цвету и чувствительность фотопленки к нему слабее чем к другим цветам, поэтому можно печатать при красном свете фонаря, и поэтому всё, что имееет в жизни красный цвет в мире чёрно-белой фотографии превращается в черный.

Вся любительская фотография тогда была черно-белой. Во многих семьях, в том числе и в нашей, еще долгое время были черно-белые телевизоры. Единственные яркие цвета которые остались в воспоминаниях — это яркая лимонная побелка стен нашей квартиры, и этот красный фонарь.

Места

6 подъездов, две трансформаторные будки, один пешеходный переход, длинная диагональ двора и ты в школе.

Мое детство прошло в городе Курган, в его дворах с хрущевками-пятиэтажками, рядом с вокзалом, его запахом шпал и поездов и ночными перекличками диспетчеров. В детстве я думал, что это самый большой и прекрасный город. Других я не видел.

Он был наполнен — у каждой улочки было свое настроение. Совершенно непонятно как были связаны настроение и место, но часто, погружаясь в какое-то состояние или эмоцию, я мысленно оказывался на определенной улице или в каком-то дворе.

Яркое настроение было у короткой улочки, которая протянулась от Центрального вокзала до Пригородного — она всплывала в памяти, когда мне было грустно или страшно. Чуть веселей и светлей была параллельная ей улица Коли Мяготина и совсем другое настроение было у центральной улицы — Горького, проходящей через главную площадь, на которой, конечно же, стоит памятник Ленину и Дворец пионеров. Еще через несколько кварталов была река Тобол, за Тоболом были дачи и примерно на этом город для меня заканчивался.

6 подъездов с лавочками и пенсионерами на них, помойка, чей-то чужой садик, две трансформаторные будки, теплотрасса, один пешеходный переход, длинная диагональ двора и ты в школе. Дорога от школы до дома и обратно состояла из грязи под ногами и фантазий. Иногда я ловил себя на том, что не помню перемещение по ней. Я просто обнаруживал себя дома или в школе, а что было в промежутке не известно. А зимой было очень скользко и холодно.

Воспоминания из разных локаций не синхронизированы во времени и принадлежат только им. Как будто, перемещаясь в какое-то другое место, я начинал проживать новую жизнь. Я никогда не вспомню, что происходило в школе, в те времена, когда я стал ходить в радиокружок.

Помню только как мама привела меня в конце лета к большим квадратным колоннам Дворца пионеров, на которых висели плакаты со списками кружков и секций и сказала – Вот, выбирай.

Начало

Подражать взрослому миру, в надежде на то, что во всем этом есть смысл, и он когда-нибудь нам обязательно откроется.

— Какое у тебя самое первое воспоминание?
— Надо подумать. Это что же, первое, что приходит в голову?
— Нет. Первое воспоминание.
— А! (Пауза.) Нет, не получается. Всё это было так давно…
— Ты не понял меня. Что вспоминается первым, после того как всё забудешь?
— Понятно. (Пауза.) Я что-то вопрос забыл.

© Том Стоппард. Розенкранц и Гильденстерн мертвы

Морозное утро, снег и яркий солнечный свет. Мама держит за руку, мы идём в детский сад. Солнце напротив, почти на горизонте, где-то над заборами и греет замёрзшие щёки.

Все воспоминания привязаны к месту и всплывают, если поместить себя в определённую локацию в пространстве города. Детали, которые ты вспоминаешь, ещё больше погружают тебя туда, и память уже не остановить.

В детстве, всё превращается в ритуал — поедание молодых весенних почек может излечить от какой-то страшной болезни. Никто до тебя не ел эти почки, а ты ешь — и что-то должно обязательно произойти после этого. Что-то важное. 

Прошедшее достраивается рассказами родственников и их представлениями о тебе. А потом, обрастает твоими фантазиями и трактовками. Чем старше воспоминание тем сложнее определить, что в нём настоящее, а что нет.

Первая потеря — забытый на горке автомат. Первый вопрос — Зачем? Сон про первую влюблённость, и то, как я рассказывал его воспитателям.

С автоматом всё просто — я был очень рад этому подарку, играл с ним всё утро, но забыл его, когда всех позвали на обед. Он был на батарейках, издавал звуки выстрелов, мигал красной лампочкой на дуле, а внутри что-то двигалось. После того как я о нем вспомнил, и мы пошли его искать — его уже нигде не было. 

Первый вопрос я помню чуть более детально. Тот же детский сад, детская площадка с песочницами, горками и беседками. Сваренный из прутьев и листов железа, покрытый несколькими слоями краски каркас машины, ушедший колёсами глубоко в песок. Пара детей на пассажирском сиденьи и я за рулём. Я куда-то мчу, стараясь доставить своих пассажиров, изображая рёв мотора, но в какой-то момент поднимаю голову в небо, вижу смыкающиеся надо мной ветви тополей и откуда-то возникает вопрос — Зачем?

Зачем и куда мы едем? Зачем я издаю эти звуки?
Зачем, вообще, всё это сейчас происходит?

Но мои пассажиры начинают беспокоиться и возвращать меня к жизни:

— Эй! Ты чего! Поехали!

И я, так и не получив ответ на все эти вопросы, продолжаю эту простую и понятную игру — подражать взрослому миру, в надежде на то, что во всём этом есть смысл, и он когда-нибудь нам обязательно откроется.

Про сон — в другой раз.