Начало

Подражать взрослому миру, в надежде на то, что во всем этом есть смысл, и он когда-нибудь нам обязательно откроется.

— Какое у тебя самое первое воспоминание?
— Надо подумать. Это что же, первое, что приходит в голову?
— Нет. Первое воспоминание.
— А! (Пауза.) Нет, не получается. Всё это было так давно…
— Ты не понял меня. Что вспоминается первым, после того как всё забудешь?
— Понятно. (Пауза.) Я что-то вопрос забыл.

© Том Стоппард. Розенкранц и Гильденстерн мертвы

Морозное утро, снег и яркий солнечный свет. Мама держит за руку, мы идём в детский сад. Солнце напротив, почти на горизонте, где-то над заборами и греет замёрзшие щёки.

Все воспоминания привязаны к месту и всплывают, если поместить себя в определённую локацию в пространстве города. Детали, которые ты вспоминаешь, ещё больше погружают тебя туда, и память уже не остановить.

В детстве, всё превращается в ритуал — поедание молодых весенних почек может излечить от какой-то страшной болезни. Никто до тебя не ел эти почки, а ты ешь — и что-то должно обязательно произойти после этого. Что-то важное. 

Прошедшее достраивается рассказами родственников и их представлениями о тебе. А потом, обрастает твоими фантазиями и трактовками. Чем старше воспоминание тем сложнее определить, что в нём настоящее, а что нет.

Первая потеря — забытый на горке автомат. Первый вопрос — Зачем? Сон про первую влюблённость, и то, как я рассказывал его воспитателям.

С автоматом всё просто — я был очень рад этому подарку, играл с ним всё утро, но забыл его, когда всех позвали на обед. Он был на батарейках, издавал звуки выстрелов, мигал красной лампочкой на дуле, а внутри что-то двигалось. После того как я о нем вспомнил, и мы пошли его искать — его уже нигде не было. 

Первый вопрос я помню чуть более детально. Тот же детский сад, детская площадка с песочницами, горками и беседками. Сваренный из прутьев и листов железа, покрытый несколькими слоями краски каркас машины, ушедший колёсами глубоко в песок. Пара детей на пассажирском сиденьи и я за рулём. Я куда-то мчу, стараясь доставить своих пассажиров, изображая рёв мотора, но в какой-то момент поднимаю голову в небо, вижу смыкающиеся надо мной ветви тополей и откуда-то возникает вопрос — Зачем?

Зачем и куда мы едем? Зачем я издаю эти звуки?
Зачем, вообще, всё это сейчас происходит?

Но мои пассажиры начинают беспокоиться и возвращать меня к жизни:

— Эй! Ты чего! Поехали!

И я, так и не получив ответ на все эти вопросы, продолжаю эту простую и понятную игру — подражать взрослому миру, в надежде на то, что во всём этом есть смысл, и он когда-нибудь нам обязательно откроется.

Про сон — в другой раз.